Магия, Мистика, Религия, Непознанное на AWorld.ru - Иной Мир, центр общения. ~ AWorld.ru ~ Иной Мир ~
Центр общения.
Магия, Мистика, Религия, Непознанное.

  Связанные теги: Любовь Религия Творчество Философия Цивилизации Клан Пустота Травы Иллюзия Аура Домовой Бог Духи стихий (Эльфы Ундины Саламандры Гномы)
(О коварных водяных, незадачливых страшилищах и домовых, которых никто никогда не видел)
Автор: А.Садокова, опубликовано: 2004-01-20
«ДЕМОНУ ИМЕНИ НЕ НАЗЫВАЙ...» 2 часть
3. «Духи дорог»

Не менее опасным, чем водоемы, местом издавна считались в Японии дороги. Речь идет прежде всего об узких тропинках, бегущих меж гор, лесных тропах, переходах через горные перевалы. Они и вправду таили в себе много неожиданного, поскольку зачастую были абсолютно безлюдными, будучи проложенными в густых горных лесах, не всегда хорошо освещались солнцем. Не случайно поэтому горные тропинки и вообще дороги населялись в сознании японцев всевозможными мити-но ёкай («духами дорог»). Главная цель этой группы ёкаев заключалась в том, чтобы испугать путника, заманить его с тем, чтобы навести мороку или сбить с пути. В отличие, к примеру, от «водяных духов», «духи дорог» не ставили своей задачей добиться смерти человека, а хотели больше позабавиться, посеяв страх и ужас, а то и слегка помутив тому рассудок.

Устрашение достигалось благодаря внешнему виду мити-но ёкай, а также эффекту неожиданности. «Духи дорог», пожалуй, самые удивительные по своему облику ёкаи, и потому изначально встреча с ними предполагала шок. Мы уже упоминали итимэ кодзо — «одноглазого монашка», обитающего на обочине дорог и встречающего путника, появляясь перед тем внезапно, внимательно разглядывая его своим единственным глазом на лбу, или рокурокуби — «страшилища с длинной шеей», при встрече с путником сначала вытягивающим шею и показывающим из-за укрытия маленькую головку, мерно покачивающуюся на ней. Не менее экзотичен был и микоси-нюдо — гигантское чудище горных дорог. Ему посвящено в Японии немало народных легенд и сказок.

Облик микоси-нюдо несколько неопределен. Это нечто гигантское, словно гора, с огромной головой и руками. Он так велик, что увидеть его целиком просто невозможно. Поэтому встречи героев японского фольклора происходят лишь с какой-нибудь частью его тела. Случается, что на путника уставятся огромные глаза, а если чудовище начнет говорить, к вам приблизятся только его губы немыслимого размера. Особенностью этого ёкая было то, что он не обнаруживал себя сразу и вообще мог быть незаметным. Если же взгляд путника случайно падал на микоси-нюдо, он вырастал до гигантских размеров и нападал на человека. Как отмечала Л.М.Ермакова, микоси-нюдо, изображения которого на ширмах бёду встречались вплоть до позднего средневековья, часто представляли одноглазым, что «отражает позднюю трансформацию его былой слепоты или невидимости, принадлежности к нижнему миру. Нечаянно увидев, можно помимо воли перевести его в мир живущих»1.

Не уточняя, где же конкретно может обитать существо такого размера, японские сказки чаще всего указывают — «на дороге». Однако в ряде случаев упоминается огромная дыра или пещера в горе, выходящая прямо на дорогу. Именно об этом речь и идет в сказке префектуры Иватэ «Тэдаси тогэ», что в данном контексте можно перевести как «Перевал протянутой руки». В ней микоси-нюдо, поселившийся в большой горной пещере, заслышав чьи-нибудь шаги на дороге через горный перевал, радостно высовывал свою ручищу, похожую на гигантскую лягушачью лапку с перепонками и пупырышками зеленовато-коричневого цвета. Он хотел быть безобидным, имел лишь желание поприветствовать путника и не мог понять, почему же все, кому он был так рад, падали в обморок или с криком бежали прочь. Вскоре жители окрестных деревень перестали ходить по этой дороге и жили, не контактируя друг с другом. Они боялись проходить мимо пещеры, из которой вдруг высовывалась рука чудища с растопыренными пальцами и перекрывала всю дорогу. В конце концов объявился смельчак, который нашел общий язык с микоси-нюдо, и тот покинул горный перевал. А жители деревень назвали это место Тэдаси тогэ2.

Горная или приморская дорога, тропинка через поле или вдоль реки — излюбленное место обитания и японских животных-оборотней, прежде всего лисы или барсука. Образ лисы-оборотня был заимствован японцами из китайской традиции, где издавна существовал культ лисы, нашедший свое воплощение в многочисленных сказках, легендах и произведениях художественной литературы.

Первоначально лиса-оборотень считалась исключительно демонической силой. Она могла принимать человеческий образ, приближаясь к людям и даже жить среди них, насылая порчу и болезнь. Распознать в человеке лису мог часто только даос, хотя оборотень нередко стремился принять и его облик. Однако позднее лиса стала восприниматься как существо, получающее удовольствие от обмана, жадное до мороки и не приносящее вреда без нужды. Именно в таком виде образ лисы-кицунэ проник в японский фольклор, где был значительно переработан, приобретя особый национальный колорит.

Этот китайский образ легко прижился в Японии. Во-первых, там издавна существовала своя собственная традиция «оборотничества», выразившаяся, в частности, в появлении такого фольклорного персонажа, как барсук-тануки (на самом деле речь идет о енотовидной собаке, но в нашей литературе слово «тануки» традиционно переводится как «барсук»), умеющего превращаться в самые разные предметы: ношеную обувь, старый котелок для кипячения воды и даже в луну на сосновой ветке. Во-вторых, сам образ лисы имел в Японии особое значение, так как связывался с синтоистским божеством — духом риса Инари, одной из ипостасей которого было животное.

В японском, впрочем, как и в китайском фольклоре главной особенностью лисы считалось ее умение превращаться в молоденьких девушек. Так, например, широко известен сюжет о преданной жене и любящей матери по имени Кудзоноха («Листок плюща»), бытовавший во множестве вариантов. Это история о лисице, принявшей облик юной жены знатного придворного (или воина), чтобы тот не так тосковал в разлуке с настоящей супругой. От их союза родился мальчик (в зависимости от версии — бесстрашный воин, известный ученый, в любом случае человек необыкновенных талантов и мудрости, которому уготована исключительная судьба; согласно одной из версий, лисица Кудзоноха была матерью реальной исторической личности — ученого-астронома С.Абэ). Однако спустя время появляется настоящая жена придворного, и жене-лисице приходится покинуть своего возлюбленного и оставить сына на воспитание отцу и приемной матери. Мать-лисица, правда, не бросает сына совсем, а иногда встречается с ним, учит его разным искусствам и одаривает волшебными предметами3.

Главной же особенностью японских народных повествований о лисах можно считать огромное количество комических ситуаций, в которых оказываются как люди, так и сами лисы, а также создание лисами невероятных по масштабу галлюцинаций, способных сбить с толку кого угодно.

Зачастую японские лисы превращаются в молоденьких девушек не для вступления в связь с человеком, а исключительно ради сиюминутной выгоды: чтоб подвезли на лошади, чтоб удалось стащить рыбки и полакомиться вдоволь, а то и просто чтобы подурачить запоздалого путника. Особенно достается от лис тем, кто словом или поступком позволил себе усомниться в их силе или заявил во всеуслышание, что может справиться с ними. В таких случаях лисы сами идут на контакт с человеком, неизменно доказывая свое мастерство.

К примеру, в сказке «Лисий лес» (в русском переводе — «Смельчак Гон и старая лиса») лисы даже собрались на совет, чтобы решить, как посмеяться над возвестившим о намерении расправиться с ними смельчаком Гоном. Правда, сделать это оказалось несложным. Увидев на дороге красивую девушку, Гон сразу же признал в ней дочь богатого торговца и повез в город, где получил богатые подарки. Только потом увидел он, что во всех свертках и коробочках — лошадиный навоз, а рыба из корзины пропала. Так лисы позабавились и обморочили его4.

Японские лисы — большие мастера превращаться и в родственников своих «жертв». Однако домочадцы быстро обнаруживают подлог, и лиса оказывается пленницей людей. Финал подобного рода историй в большинстве случаев благополучный — лису отпускают, взяв с нее слово больше не появляться в этих местах. Так, в сказке «Сам знаю» лисица, обидевшись на слепого на левый глаз старика за то, что он прогнал ее, пригревшуюся на солнышке, с дороги, приняла облик самого старика и отправилась к нему домой морочить старуху. Комичность ситуации заключалась в том, что лисица смотрела на дороге старику глаза в глаза, не смекнула, что тот был слеп на левый глаз, и превратилась в старика, ослепшего на правый. Благодаря этому старуха догадалась, что перед ней оборотень, сама наказала незадачливую лису, но затем позволила уйти5.

Не менее удивительными были превращения лисы в буддийского монаха. Апогеем мороки такого рода было пострижение ее жертвы за якобы совершенное преступление и во имя искупления греха с обриванием головы. Финал таких историй всегда одинаков: герой, внезапно очнувшись, обнаруживает, что сидит один в лесу, а вокруг нет никого из тех, с кем он только что общался: в зависимости от сюжета это или старик со старухой или буддийский монах. Нет и деревни, где все это происходило. Решив, что ему просто приснился странный сон, он хватается за голову, а она-то и в самом деле оказывается бритой.

Таланты лисы в части одурачивания людей поистине неисчерпаемы. Создаваемые ею галлюцинации носят театрализованный характер. Лисы весьма романтичны и эстетичны. Так, например, разыгрывая жадного старика, лиса заставляет его увидеть целое поле роскошных хризантем, расцветших весной. Жадность безгранична, и старик бросается рвать их охапками, чтобы поскорее продать — ведь весенних хризантем никто никогда еще не видел, а осенними никого не удивишь. Другая лиса, зная страсть одной доброй старушки посещать всевозможные праздники, разыграла перед ней темным вечером на горном перевале настоящий спектакль. И старушка поверила, что была в театре и видела печальную пьесу о любви воина-самурая и белой лисы.

Однако, несмотря на то что японский фольклор всегда относился к лисе-оборотню скорее снисходительно, чем настороженно, в быту прочно укрепилось представление о том, что на дороге с лисой лучше не встречаться, а если уж это случилось — не давать ей повода рассердиться. Существовало также и несколько способов избавления от лисьей мороки. Самыми действенными считались чтение буддийской молитвы или посыпание солью. Соль следовало сыпать вокруг обмороченного, приговаривая: «Уходи, оборотень, прочь!» Удостовериться, оборотень перед вами или нет, можно было с помощью огня. Если огонь подносили слишком близко, лиса тут же принимала свой истинный облик. То же самое случалось с ней и в глубоком сне.

4. «Духи дома»

«Духи дома» ути-но ёкай — самая немногочисленная группа японских ёкаев. По сути она представлена одним-единственным персонажем — своего рода домовым — дзасики-бокко. И это не случайно. Как уже отмечалось, японские сверхъестественные существа всегда воспринимались как неотъемлемая часть природы, где они и обитали и могли лишь приближаться к человеческому жилью, но не входить в него. Из всех рассмотренных ранее персонажей народной демонологии лишь лиса и барсук оказывались волей случая внутри дома, да и то нечасто и только на время. Лиса, принявшая облик одного из родственников своей «жертвы», заявлялась в дом, чтобы морочить домочадцев, но, как правило, скоро изгонялась из жилища. Барсук же, который иногда даже рассматривался как домовой, поскольку имел обыкновение превращаться в старую домашнюю утварь, задерживался в доме на более длительный строк, хотя и он в конечном итоге покидал человеческое жилье. В этом смысле весьма примечательна одна из самых известных японских сказок «Волшебный котелок», в которой бедняк покупает старый котелок для кипячения воды, на самом деле оказавшийся барсуком. Маленький зверек решает помочь своему новому другу разбогатеть, взяв с того обещание никогда не ставить котелок на огонь. Барсук показывает людям необыкновенные представления, а деньги, полученные за них, отдает бедняку. Когда же хозяин разбогател, он отнес барсука, снова принявшего вид старого котелка, в храм, где поставил на почетное место6.

Итак, барсук в японском фольклоре скорее сосед человека, а не домовой. Настоящим же домовым, без сомнения, является дзасики-бокко.

Уже само имя этого персонажа указывает на место его обитания. Дзасики — это жилая комната в японском доме, комната, покрытая соломенными матами — татами. Бокко на диалекте северных районов Японии означает «мальчуган». Другое название этого ёкая — дзасики-вараси имеет аналогичный смысл с той лишь разницей, что вараси — все то же слово «мальчуган», но принятое к употреблению в центральных и южных районах страны.

Наибольшее распространение представления о дзасики-бокко получили именно на севере Японии, где ландшафтные особенности, снежные и ветреные зимы, более длинные и темные вечера были прекрасной основой для создания всякого рода звуковых и зрительных галлюцинаций. А дзасики-бокко — это галлюцинации, обман слуха и зрения.

Считалось, что дзасики-бокко имеет вид мальчишки, быстрого и прыткого. Он селится прежде всего в домах старинных родов и семей. Его приход означает появление достатка и счастья в доме, а уход — крушение всех планов и надежд. Дзасики-бокко практически невозможно увидеть, но следы его присутствия обнаруживаются без труда. Он беззлобен, и его проделки больше озадачивают, чем пугают, хотя и последнее тоже случается. Страх, внушаемый дзасики-бокко, вызван не ужасом увиденного, а неприятным ощущением того, что ничего и никого увидеть нельзя. Типичный сюжет историй о дзасики-бокко таков: дети, оставшиеся одни дома, решили погулять на улице, но вдруг услышали странный звук внутри дома — казалось, что кто-то подметает татами. В доме никого не оказалось, однако ящики были сдвинуты в сторону, звук слышался снова и снова.

Удивительным примером зрительной галлюцинации, создаваемой дзасики-бокко, может служить история, рассказанная К.Сайто, чей отец происходил из северных районов Японии и нередко, как сам любил рассказывать, обнаруживал следы появления дзасики-бокко. Речь идет о том, как десять деревенских ребятишек были приглашены на какое-то торжество в один дом. Они веселились и танцевали, взявшись за руки и образовав круг. Однако спустя несколько минут детей оказалось одиннадцать. Причем среди них не было ни одного незнакомого, и, более того, ни одно лицо не повторялось дважды. Озадаченные дети пересчитывались снова и снова, но каждый раз их было одиннадцать. До конца вечера они так и не смогли определить, кто же из них был дзасики-бокко7.

Как видно, излюбленным занятием этого ёкая было морочить детей, принимая их облик. Считалось, что дзасики-бокко любят появляться в дни праздников, вечеринок, когда легко затеряться среди гостей, а потом напугать всех сразу. Случалось, что дзасики-бокко пытались запутать хозяев, принимая облик одного из гостей и появляясь все время в разных местах. Например, стоило хозяйке, только что расставшейся со своим гостем в одной комнате, войти в другую, как она обнаруживала там все того же визитера. Так случилось и с детьми, которые не хотели играть с больным мальчиком, отнимавшим у них любимые игрушки. Завидев его, дети решили спрятаться и побежали в соседнюю комнату, но остановились на пороге: тот, кого они не хотели видеть, уже сидел там, прижав к себе игрушку, и плакал. Дети закричали, что это дзасики-бокко, и выбежали из дома8.

Несмотря на то что пребывание дзасики-бокко в доме сулило много хлопот, его считали добрым домовым и были рады его благосклонности. О причинах, по которым дзасики-бокко селился в доме или покидал его, сведений нет. Верили, что уход домового означал скорое неблагополучие. На это указывал К.Янагита, который, описывая традиционные представления, бытующие в деревне Ямагата (префектура Иватэ), отмечал, что «упадок семьи обязательно следует после того, как дзасики-вараси покинет дом». Об этом же свидетельствуют фольклорные тексты.

В одном из них, опубликованном Р.Дорсоном, рассказывается о лодочнике, который зарабатывал себе на жизнь тем, что перевозил людей с одного берега реки Китамигава на другой. Однажды ночью к нему в лодку сел юноша, одетый в красивое кимоно и с мечом. Юноша все время задумчиво смотрел на небо, а на вопрос, откуда он идет, ответил: «Я долго жил в семье Сасада, я устал от них. Теперь я перебираюсь в другое место». Когда же лодочник поинтересовался, куда же именно направляется незнакомый юноша, последовал ответ: «Я иду в семью Сайто, что живет в Сараки». Едва лодка достигла берега, юноша исчез, а лодочник обнаружил, что сидит на пороге своего дома. Сначала он решил, что видел сон, но позднее, когда все узнали, что в семье Сасада начались неприятности, а в семье Сайто, наоборот, дела пошли в гору (тяжело больной отец поправился, сын получил образование, и деньги потекли рекой), лодочник понял, что в ту ночь перевозил самого дзасики-бокко9.

5. «Демоны преисподней»

И наконец, к пятой группе японских ёкаев можно отнести тех, чье место обитания не было столь очевидным, как в предыдущих четырех случаях. Они могли появляться в любом месте и в любое время, хотя, конечно, формально за ними также были закреплены некоторые временныґе и пространственные атрибуты. Среди персонажей этой группы главное место, безусловно, принадлежит и «демонам преисподней», или чертям — они, которых можно встретить в лесу, на горе, в море, а также около человеческого жилья. Считалось, правда, что чаще всего они обитают в двух местах: в преисподней и на особом острове, затерянном в океане и известном как Они-га дзима (Остров чертей).

Появление они в народном искусстве и фольклоре Японии напрямую связано с проникновением буддизма и буддийскими представлениями о рае и аде. Они воспринимались как посланники хозяина преисподней — Великого князя Эмма (санскр. Яма). Именно поэтому их появление в представлении японцев было связано с огромной, объятой огнем повозкой, на которой черти мчатся за душами почивших недобрых людей. Т.Судзуки считал они душами умерших, а также отождествлял их с кисин (злыми божествами) и рассматривал как носителей исключительно вредоносных начал10.

В японской традиции они — это великаны, обладающие невероятной силой и громовым голосом. Главная отличительная черта их внешности — цвет кожи: красный, синий, желтый и т.д. У них плоские лица и огромный рот, который тянется от уха до уха. На голове — один или два рога. Нередко на лбу красуется третий глаз. Они — трехпалы, причем три пальца не только на руках, но и на ногах. В некоторых случаях вместо пальцев торчат огромные гвозди. Они почти раздеты. Единственная их одежда — набедренная повязка из шкуры тигра или тряпичная (фундиси). В руках железный прут, заостренный на конце.

В японском фольклоре об они сложилось двоякое представление. С одной стороны, черти — самые коварные герои сказок, с другой — самые глупые и комичные. Их легче, чем кого-либо, обвести вокруг пальца, наказать и, несмотря на их силу, заставить повиноваться. Они не лишены чувства долга и умеют держать слово, охотно идут на контакт с людьми, желая проверить их смелость и силу духа. Многие из чертей имеют собственные имена, что придает им большую уверенность и ощущение близости к человеку.

Вообще, их жизнь и нравы во многом схожи с жизнью и обычаями людей. Даже пребывая в преисподней, они ориентируются на происходящее на земле. Так, например, события сказки префектуры Нагано «Старушка-богатырша» разворачиваются в канун Нового года, когда в японских деревнях готовят рисовые лепешки-моти. Озабоченный тем, что ему может не достаться новогодних угощений, князь Эмма посылает они по деревням, чтобы те собрали моти. Однако один из они получает хороший урок от хрупкой старушки, оказавшейся сильнее страшного черта, и усваивает, что ворованные моти не приносят счастья в Новом году — они должны быть сделаны своими руками11.

Надо сказать, что одним из основных мотивов сказок о чертях-они является описание их «деятельности». Более всего им по вкусу строительство. Именно в этой сфере великанам удается показать свое мастерство. Здесь они надеются обыграть человека, победить его не грубой силой, а умением. Правда, человек противопоставляет силе они свою смекалку и в конечном итоге одерживает победу. К числу произведений такого рода относится народная сказка «Плотник и демон Онироку», в которой речь идет о строительстве моста через бурную реку. Этот мотив, как известно, широко распространен в мировом фольклоре и в Каталоге Аарне — Томпсона имеет индексы 303.9.1 («Демон-строитель») и 303.9.1.1 («Демон — строитель мостов»).

В японском варианте за возведение моста они, живущий в пучине вод, требует у плотника глаз, но затем меняет свое условие и хочет, чтобы человек узнал его имя. Оба условия черта-они восходят к древним японским представлениям о магической роли взгляда и имени, которые имели прямое отношение к устранению границы между «верхним» и «нижним» мирами, т.е. между миром людей и царством мертвых и всякой прочей «нежити». Получение глаза от человека означало бы для они переход через запретную черту и возможность приобщиться к миру живых. Сокрытие своего личного имени, отождествляемого с внутренним «я» и индивидуальной жизненной силой, определенные табу на его название служили для они (так же как и для людей в подобных ситуациях) гарантией невозможности для чужеродного начала нарушить границу собственного «я», энергетическую оболочку индивидуума. Угадывание же имени значило получение определенной власти, разрушение границы защищенности. Не случайно, что после того, как плотник правильно назвал имя черта-они (Онироку), тот в страхе кинулся в пучину вод и больше никогда не появлялся в тех местах.

Будучи представителями «нижнего» мира, они, безусловно, являлись носителями зла и даже смерти. Умерщвление они считалось благом для героя, его заслугой и победой. Нередко борьба с они принимала весьма жестокие формы: его сестра подсовывает своему братцу-они в рисовую лепешку-моти кусок камня, тот ломает зуб, оступается и падает в глубокую пропасть; старики, спасая свою приемную дочь — красавицу Урихимэ, рассекают черта Аманодзяку на части, окровавленную голову забрасывают на поле гречихи, а ноги — на поле мисканта; моряки, спасаясь от они-людоедов, заманивают чертей на необитаемый остров и оставляют там, обрекая на медленную смерть.

Уберечься от вездесущих, встречающихся где угодно они было гораздо важнее, чем от других японских ёкаев. Именно поэтому в японской культуре сложился целый комплекс ритуально-обрядовых действ, направленных на защиту от вредоносного влияния они. Считалось, что они особенно опасны для детей, и потому издавна дети были обязательными участниками всех синтоистских и буддийских ритуалов отгона они. Известен также целый ряд детских игр в они: хито отатэ они (Они, попавший в человека), мэ какуси они (Они, спрятавший глаз), какурэмбо (Неспрятавшийся мальчуган) и др. Игры строились практически по единому сценарию: один из играющих становился они. По сигналу остальные дети разбегались в разные стороны и старались не быть пойманными. Тот, кого они ловил, исполнял его роль в очередном «туре» игры12.

Власть они над человеком считалась особенно сильной на стыке сезонов, в преддверии весны (риссюн), лета (рикка), осени (риссю) и зимы (ритто). Поистине великую силу черти набирали к первой декаде второго лунного месяца. Именно тогда повсеместно отмечался праздник Сэцубун, — праздник очищения от скверны, расставания с неприятностями и бедами прошлого, праздник надежды и веры в будущее благополучие. Очищались, конечно, и от влияния чертей. Обряд очищения получил несколько названий: они-яраи (Барьер (забор) для чертей), они-хараи (Изгнание чертей), ониойсики (Церемония изгнания чертей).

Они изгонялись двумя способами: с помощью сильных запахов и с помощью бобов. Эти способы имеют многовековую историю и известны, по крайней мере, с эпохи Муромати (1392—1573). Как полагали, черти-они не переносят сильных запахов, а значит, самым действенным материалом для амулетов могут служить лук, чеснок, шерсть или сушеная рыба. Особым запахом обладал и вечнозеленый кустарник османтус, с которым связана одна из легенд об изгнании они. Она повествует о коварном они по имени Кагухана, который ходил по городам и поедал девушек и детей. Однако люди скоро заметили, что он обходит стороной те места, где сушат рыбу-иваси и где растет османтус. Тогда горожане положили их на пороге своих домов, и черту Кагухане пришлось убраться восвояси13.

Другим способом изгнания они было разбрасывание бобов (момэ-маки). Появление его объясняется событиями многовековой давности. Согласно легенде, еще в IX в., во времена правления императора Уды (888—896), с горы Курама спустился злой они, грозивший принести беды и несчастья. Чтобы усмирить незваного гостя, семеро ученых монахов решили откупиться от него. Они неустанно возносили молитвы в течение 7749 дней, а потом поднесли к входу в пещеру, где обитал они, великое множество бобов14. И подействовало!

Разбрасывание бобов скоро стало неотъемлемой частью праздника Сэцубун. Их разбрасывали не только около дома или на пороге, но и внутри, особенно в темных углах, где чертям-они было легче спрятаться. При этом обязательно произносили магическую формулу: они-ва сото фуку-ва ути («Черти — вон, счастье — в дом»). Популярность этой поговорки была столь велика, что она стала почти обязательной частью японских народных песен, посвященных празднику Сэцубун. Так, в префектуре Ямагата издавна бытовала песня «Фуку-ва ути» («Счастье — в дом»), относящаяся к жанру иваиута (праздничных песен). Она также известна под названием «Синдзё иваи ута» (Праздничная песня района Синдзё):

фуку-ва ути Счастье — в дом, они-ва сото — э то хаясу момэ Черти — вон из дома за звонкими бобами. момэ — дэ цугу За бобами следуйте, момэ — дэ цугу нари За бобами следуйте мата тоси хитоцу Еще на целый год. момэ — дэ цугу нари К бобам присоединяйтесь мата тоси хитоцу Еще на целый год15.

Известны случаи, когда ритуальный отгон они с разбрасыванием бобов устраивали и в дни новогодних торжеств. Тогда этот обряд совпадал по времени с ритуальным сбором семи трав (нанагуса), дарующих счастье, здоровье и долголетие. В седьмой день первого месяца на о-ве Танэгасима, например, в обряде изгнания чертей обязательно участвовали дети семи лет. Они зажигали факелы и семь раз обходили деревню, чтобы на них самих и на всех остальных в новом году снизошли счастье и удача. Вечером того же дня дети поджигали листья сильно пахнущего растения хамагаси и окуривали ими те места, где могли еще задержаться они. При этом они исполняли такую песню:

они-ва хока фуку ва ути Черти — вон, счастье — в дом. они-дон ва ёкосо одзятта Господина черта хорошо попросим ра-нэн мино какурэ каса И на следующий год откликнуться, прийти какурэ-мино какурэ каса И принести с собой уцудэ-но кадзути Плащ-невидимку да шапку-невидимку, ироиро касуми-ни ойтэ одзярэ Молоточек счастья и легкую дымку. тоттэ кои В тот час, когда готовы будут итта дайдзу — но оотта токи одзяру Поджаренные соевые бобы16.

Популярность обряда изгнания чертей-они и разбрасывания бобов была столь велика, что он запечатлелся не только в фольклоре и литературе, но и на гравюрах известных японских живописцев. Особенно часто к этому сюжету обращались мастера школы укиё-э. Одна из наиболее ярких гравюр принадлежит великому Утамаро. На картине изображен молодой самурай. В руках у него небольшая квадратная коробочка, полная красных бобов. Он разбрасывает их во все стороны, а маленький они, прикрывшись остроконечной соломенной шляпой, без оглядки бежит прочь. Навстречу же ему движется облако, на котором величественно вплывает в дом Бог счастья, облаченный в праздничные одежды. За спиной у него большой мешок, в котором ждут своего часа радости, богатство и успех17.

Не имела определенной ландшафтной привязанности и «снежная женщина» (юкионна) — еще один из наиболее известных японских ёкаев. Однако уже по ее имени понятно, что у этого духа была своя, совершенно очевидная временнаґя приуроченность. Представления о юкионне были наиболее характерны для северных районов Японии — о-ва Хоккайдо и северной части о-ва Хонсю, где о ней бытовало немало легенд и сказок. Юкионна воспринималась как красивая, но абсолютно белая, почти прозрачная женщина, будто созданная из льда и снега. Ее движения неторопливы и изящны. Нередко она одноглаза и у нее только одна нога, о чем свидетельствуют cтранные следы на свежевыпавшем снегу. Юкионна появляется ночью или поздним вечером во время снегопада или снежной бури. Чаще всего, как считали японцы, ее можно встретить в первые дни Нового года. В префектурах Иватэ и Аомори было принято даже совершать во время Малого Нового года (косёгацу), т.е. 15-го числа первого месяца, особые обряды с целью задабривания юкионны.

Встречей со «снежной женщиной» объяснялись все напасти человека, попавшего в снежную бурю. Ведь, как принято было считать, юкионна во время снегопада могла появляться где угодно — на дороге, в поле, у реки — и подходить к человеку очень близко. Она тихонько приближалась к нему сзади и двигалась за ним след в след. С каждым шагом человеку все труднее было идти — юкионна усыпляла его томными речами, пока тот наконец не терял сознания и не умирал от холода. Опасно было также доверять уверениям юкионны о ее доброте и бескорыстии. Из-за этого в ловушку попадали многие мужчины, которые, как поговаривали, умерли насильственной смертью, потому что женились на «снежной женщине».

Однако наряду с образом коварной обольстительницы в японском фольклоре сложился и другой образ юкионны. О ней говорили как о «недолговечной красавице», кроткой и милой, но живущей лишь до первых весенних дней. В таких случаях женитьба на «снежной женщине» не имела трагических последствий для героя, а лишь означала внезапное исчезновение жены, после которой оставались мокрая одежда, гребешок и шпильки для волос.

* * *

Таковы в общих чертах основные персонажи японской народной демонологии. Они коварны и жестоки, но они же глуповаты и простодушны. Они вредят человеку, насылая на него мороку и вызывая страх, но они же и тянутся к человеку, пытаясь именно ему доказать свое превосходство (что, конечно, получается не всегда), заручиться его поддержкой, а нередко и просто потому, что зависят от него.

Жизнь японцев немыслима без ёкаев и юрэев, как немыслима она без цветущей сакуры и алеющих листьев кленов, ниспадающих глициний и по-осеннему печальных хризантем. Проникнув в Японию разными путями, будучи заимствованными из разных стран и культур, герои японской народной демонологии сроднились с национальным образом жизни, мировосприятием и ландшафтом. Они, такие разные, заняли свою собственную нишу в японском сознании и главное — в японской природе, обеспечив себе тем самым снисходительное отношение людей. Время не властно над миром ёкаев и юрэев, как не властно оно над устоявшимися привычками и непреходящими ценностями. И потому даже сегодня в Японии в день Сэцубун во всех домах произносят знакомую приговорку, выгоняя чертей и приглашая счастье посетить дом. Великий японский писатель XX в. Р.Акутагава называет одну из самых известных своих новелл «В стране водяных», а герои детской повести, написанной молодым японским писателем Х.Ямаситой, нашим современником, бесстрашно вступают в бой с кораблем-призраком18. И все это лишь означает, что народная демонология не только достояние ушедших эпох, тематика бабушкиных сказок и сюжеты потемневших от времени картин, а часть жизни современной Японии.

Примечания

1 Л.Ермакова. Речи богов и песни людей. М., 1995, с.224-225.
2 Манга нихон мукаси банаси (Иллюстрированные японские народные сказки). Токио, 1978,
с.256-259.
3 Десять вечеров. Японские народные сказки (Пер. с яп. В.Марковой). М., 1972, с.59-65.
4 Манга нихон мукаси банаси, с. 248-249.
5 Поле заколдованных хризантем. Японские народные сказки (Пер. с яп. А.Садоковой,
Н.Фельдман. Обраб.Н.Ходза). М., 1994, с.53-55.
6 Сказки народов Азии (Сказки народов мира). М., 1988, с.52-55.
7 R.Dorson. Folk Legends of Japan. Tokyo, 1981, p.90-91.
8 Ibid., p.92.
9 Ibid., p.93.
10 Т.Судзуки. Нихон нэнтюгёдзи дзитэн (Словарь японских праздников года). Токио, 1979, с.70.
11 Мир японской сказки. Пер с яп. А.Садоковой. — Знакомьтесь — Япония. 1995, № 8, с.113-115.
12 Т.Судзуки. Цит. соч., с.71.
13 Нихон фудзоку си дзитэн (Словарь по истории японских обычаев и нравов). Токио, 1979, с.357.
14 Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии. Годовой цикл. М., 1989, с.230.
15 К.Асано. Нихон минъё дайдзитэн (Большой словарь японских народных песен). Токио, 1983, с.440.
16 Там же, с.371.
17 С.Арутюнов, Р.Джарылгасинова. Японцы (Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии. Новый год). М., 1985, с.162.
18 Х.Ямасита. Как я дружил с мудрой рыбкой. Пер. с яп. А.Садоковой. — Знакомьтесь — Япония. 1995, № 11.

 

 

      Комментарии: 0

 

~Обои рабочего стола~
~Ночной Дозор~
~Ночной Дозор~
~Дневной Дозор~
~Сумеречный Дозор~



Реле времени таймер, Таймер, Счетчик Моточасов. Счетчик Импульсов, Счетчик Импульсов,
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Продвижение сайта